Неточные совпадения
Отделавши
суп и запивши рюмкой наливки (наливка
была отличная), Чичиков сказал так Костанжоглу...
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем
будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после
супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
— А что ж, душенька, так у них делается, я не виноват, так у них у всех делается. Все что ни
есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в
суп! да в
суп! туда его!
— Катай скорей и чаю, Настасья, потому насчет чаю, кажется, можно и без факультета. Но вот и пивцо! — он пересел на свой стул, придвинул к себе
суп, говядину и стал
есть с таким аппетитом, как будто три дня не
ел.
Через две минуты Настасья воротилась с
супом и объявила, что сейчас и чай
будет. К
супу явились две ложки, две тарелки и весь прибор: солонка, перечница, горчица для говядины и прочее, чего прежде, в таком порядке, уже давно не бывало. Скатерть
была чистая.
Через несколько минут он поднял глаза и долго смотрел на чай и на
суп. Потом взял хлеб, взял ложку и стал
есть.
Но
суп был только что теплый.
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что
есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят,
напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а
суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его
будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно
будет угадано и принесено ему под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Но главною заботою
была кухня и обед. Об обеде совещались целым домом; и престарелая тетка приглашалась к совету. Всякий предлагал свое блюдо: кто
суп с потрохами, кто лапшу или желудок, кто рубцы, кто красную, кто белую подливку к соусу.
— А ты напиши тут, что нужно, — продолжал Тарантьев, — да не забудь написать губернатору, что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов чтоб
суп был на столе! Да что ты не велел пирога сделать?
Хлестаков. Я с тобою, дурак, не хочу рассуждать. (Наливает
суп и
ест.)Что это за
суп? Ты просто воды налил в чашку: никакого вкусу нет, только воняет. Я не хочу этого
супу, дай мне другого.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (
Ест.)Боже мой, какой
суп! (Продолжает
есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого
супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там
супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Он больше виноват: говядину мне подает такую твердую, как бревно; а
суп — он черт знает чего плеснул туда, я должен
был выбросить его за окно. Он меня морил голодом по целым дням… Чай такой странный: воняет рыбой, а не чаем. За что ж я… Вот новость!
Добчинский. Марья Антоновна! (Подходит к ручке.)Честь имею поздравить. Вы
будете в большом, большом счастии, в золотом платье ходить и деликатные разные
супы кушать; очень забавно
будете проводить время.
— Ах да, я
было и забыла попросить тебя об одной ве-щи, — сказала она, подавая отцу тарелку с
супом.
Он настаивал на том, что русский мужик
есть свинья и любит свинство, и, чтобы вывести его из свинства, нужна власть, а ее нет, нужна палка, а мы стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим
супом и высчитывают им кубические футы воздуха.
Старания Агафьи Михайловны и повара, чтоб обед
был особенно хорош, имели своим последствием только то, что оба проголодавшиеся приятеля, подсев к закуске, наелись хлеба с маслом, полотка и соленых грибов, и еще то, что Левин велел подавать
суп без пирожков, которыми повар хотел особенна удивить гостя.
Суп Мари-Луиз удался прекрасно; пирожки крошечные, тающие во рту,
были безукоризненны.
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли
суп, и попросил еще котлету. Как ни безнадежен он
был, как ни очевидно
было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.
Нужно ли рассказывать читателю, как посадили сановника на первом месте между штатским генералом и губернским предводителем, человеком с свободным и достойным выражением лица, совершенно соответствовавшим его накрахмаленной манишке, необъятному жилету и круглой табакерке с французским табаком, — как хозяин хлопотал, бегал, суетился, потчевал гостей, мимоходом улыбался спине сановника и, стоя в углу, как школьник, наскоро перехватывал тарелочку
супу или кусочек говядины, — как дворецкий подал рыбу в полтора аршина длины и с букетом во рту, — как слуги, в ливреях, суровые на вид, угрюмо приставали к каждому дворянину то с малагой, то с дрей-мадерой и как почти все дворяне, особенно пожилые, словно нехотя покоряясь чувству долга,
выпивали рюмку за рюмкой, — как, наконец, захлопали бутылки шампанского и начали провозглашаться заздравные тосты: все это, вероятно, слишком известно читателю.
Выпили горькой. На столе явился
суп с гусиными потрохами, Фроленков с наслаждением закачался, потирая колена ладонями, говоря...
Трудно
было и обедать: чуть зазеваешься, тарелка наклонится, и ручей
супа быстро потечет по столу до тех пор, пока обратный толчок не погонит его назад. Мне уж становилось досадно: делать ничего нельзя, даже читать. Сидя ли, лежа ли, а все надо думать о равновесии, упираться то ногой, то рукой.
«Да, право, я не хочу: так что-то…» — «Нет, верно, нехорош
суп: недаром вы не
едите.
В шесть часов мы
были уже дома и сели за третий обед — с чаем. Отличительным признаком этого обеда или «ужина», как упрямо называл его отец Аввакум,
было отсутствие
супа и присутствие сосисок с перцем, или, лучше, перца с сосисками, — так
было его много положено. Чай тоже, кажется, с перцем.
Есть мы, однако ж, не могли: только шкиперские желудки флегматически поглощали мяса через три часа после обеда.
Там явились все только наши да еще служащий в Ост-Индии английский военный доктор Whetherhead. На столе стояло более десяти покрытых серебряных блюд, по обычаю англичан, и чего тут не
было! Я сел на конце; передо мной поставили
суп, и мне пришлось хозяйничать.
У нас употребление чая составляет самостоятельную, необходимую потребность; у англичан, напротив, побочную, дополнение завтрака, почти как пищеварительную приправу; оттого им все равно, похож ли чай на портер, на черепаший
суп, лишь бы
был черен, густ, щипал язык и не походил ни на какой другой чай.
Но зато у меня
есть английские
супы в презервах», — добавил я.
«Рад бы душой, — продолжает он с свойственным ему чувством и красноречием, — поверьте, я бы всем готов пожертвовать, сна не пожалею, лишь бы только зелени в
супе было побольше, да не могу, видит Бог, не могу…
За обедом
был, между прочим,
суп из черепахи; но после того
супа, который я
ел в Лондоне, этого нельзя
было есть. Там умеют готовить, а тут наш Карпов как-то не так зарезал черепаху, не выдержал мяса, и оно вышло жестко и грубо. Подавали уток; но утки значительно похудели на фрегате. Зато крику, шуму, веселья
было без конца! Я
был подавлен, уничтожен зноем. А товарищи мои
пили за обедом херес, портвейн, как будто
были в Петербурге!
С тарелок они тоже не привыкли
есть: им подавали
суп и уху в чайных чашках.
Тут кроме
супа была вареная баранина и жареная баранина, вареная говядина и жареная говядина, вареные куры и жареные куры, fowl, потом гусь, ветчина, зелень.
Нужды нет, что у них не
едят мяса, а они
ели у нас пирожки с говядиной и
суп с курицей.
Недоставало только, чтоб ты мне
супу налил сюда!» — «Нельзя
было, — отвечал он простодушно, — того гляди, прольешь».
Бывало, не заснешь, если в комнату ворвется большая муха и с буйным жужжаньем носится, толкаясь в потолок и в окна, или заскребет мышонок в углу; бежишь от окна, если от него дует, бранишь дорогу, когда в ней
есть ухабы, откажешься ехать на вечер в конец города под предлогом «далеко ехать», боишься пропустить урочный час лечь спать; жалуешься, если от
супа пахнет дымом, или жаркое перегорело, или вода не блестит, как хрусталь…
Очевидно, что когда эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет.
Есть что-то среднее, чему мы видали примеры при крепостном праве. Бывало, попадется барыне таракан в
супе, призовет она повара и велит того таракана съесть. Возьмет повар таракана в рот, видимым образом жует его, а глотать не глотает. Точно так же
было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали.
Но дочка, приходя за
супом, платьев своих ни одного не продала, а одно из них
было даже с предлинным хвостом.
Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры, в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик, в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу на кухню за
супом и которой Смердяков
пел тогда свои песни и играл на гитаре.
Затем Федор Павлович уже весь день претерпевал лишь несчастие за несчастием: обед сготовила Марфа Игнатьевна, и
суп сравнительно с приготовлением Смердякова вышел «словно помои», а курица оказалась до того пересушенною, что и прожевать ее не
было никакой возможности.
Стол
был накрыт суровой скатертью, вышитое полотенце
было вместо салфетки, и на столе в vieux-saxe, [старинный саксонский фарфор,] с отбитой ручкой суповой чашке
был картофельный
суп с тем самым петухом, который выставлял то одну, то другую черную ногу и теперь
был разрезан, даже разрублен на куски, во многих местах покрытые волосами.
Нехлюдов, рискуя
быть неучтивым, ничего не ответил Колосову и, сев за поданный дымящийся
суп, продолжал жевать.
После
супа был тот же петух с поджаренными волосами и творожники с большим количеством масла и сахара.
Он, задумчиво глядя куда-то, должно
быть на московскую дорогу, съел машинально
суп, потом положенный ему на другую тарелку пирог, потом мясо и молча окончил весь обед.
Меню его
было таково: порция холодной белуги или осетрины с хреном, икра, две тарелки ракового
супа, селянки рыбной или селянки из почек с двумя расстегаями, а потом жареный поросенок, телятина или рыбное, смотря по сезону.
— Трактирщика винить нельзя: его дело торговое, значит, сама публика стала такая, что ей ни машина, ни селянка, ни расстегай не нужны. Ей подай румын, да разные
супы из черепахи, да филе бурдалезы… Товарец по покупателю… У Егорова, бывало, курить не позволялось, а теперь копти потолок сколько хошь! Потому всё, что прежде в Москве народ
был, а теперь — публика.
Петербургская знать во главе с великими князьями специально приезжала из Петербурга съесть тестовского поросенка, раковый
суп с расстегаями и знаменитую гурьевскую кашу, которая, кстати сказать, ничего общего с Гурьинским трактиром не имела, а
была придумана каким-то мифическим Гурьевым.
Вера Павловна занималась делами, иногда подходила ко мне, а я говорила с девушками, и таким образом мы дождались обеда. Он состоит, по будням, из трех блюд. В тот день
был рисовый
суп, разварная рыба и телятина. После обеда на столе явились чай и кофе. Обед
был настолько хорош, что я
поела со вкусом и не почла бы большим лишением жить на таком обеде.
Но историки и психологи говорят, что в каждом частном факте общая причина «индивидуализируется» (по их выражению) местными, временными, племенными и личными элементами, и будто бы они-то, особенные-то элементы, и важны, — то
есть, что все ложки хотя и ложки, но каждый хлебает
суп или щи тою ложкою, которая у него, именно вот у него в руке, и что именно вот эту-то ложку надобно рассматривать.
— Ты, верно,
ел сегодня
суп с мадерой? Итак, я скорым шагом к Сатину.
Нас
было велено содержать на хлебе и воде, ректор прислал какой-то
суп, мы отказались и хорошо сделали: как только смерклось и университет опустел, товарищи принесли нам сыру, дичи, сигар, вина и ликеру.
— Это, верно, оттого, — сказал я, — что
суп был с мадерой.